Черт возьми, хотела бы Тамара так выглядеть в свои восемьдесят! Если доживет, понятно.

Может, мама не так поняла Софью Ильиничну? Борщевская вовсе не похожа на умирающую. Не верится, что у нее больное сердце, и врачи оставили ей только шесть месяцев жизни. У Софьи Ильиничны взгляд безмятежного ребенка!

Хотя следует признать, дама со странностями. Запретила называть себя по имени-отчеству. Ей, видите ли, больше нравится «Софи». Не Соня, не Софья или Софа, а именно Софи. Чтоб ударение обязательно на последнем слоге. Француженка, не иначе!

А мама говорила — бабушка звала ее Софой.

Впрочем старые, что малые. Софи, так Софи. Без разницы.

Тамара подошла к окну, оно выходило во двор. Неожиданно перехватило горло, во рту пересохло. Тамара судорожно вцепилась в широкий подоконник.

Как странно. Она сейчас будто слышала немного глуховатый голос матери: «Не двор, колодец. Высоченные серые стены; слепые окна; в них и днем всегда горит свет. Голубой заплатой кусочек неба. Асфальт старый, мертвый, из щелей травинке не пробиться, сил не хватит. Два жалких тополя за чугунной решеткой, сиротливые-сиротливые, а рядом широкая скамья…»

Тамаре стало не по себе. Показалось: вот-вот увидит у скамьи маленькую маму со своей подружкой Ритой, единственной дочерью Софьи Ильиничны.

Бедняжка умерла тем же летом, когда мама в последний раз приезжала сюда. Побежала за мячом на улицу и попала под машину.

Потом бабушка никогда не брала с собой дочь. Ездила к подруге одна. Чтобы не напоминать Софье Ильиничне о погибшей Рите.

Тамара встряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. Прислушалась к звонкому голоску Динки, она чему-то смеялась — и тоже улыбнулась. Снова улеглась на тахту — а вдруг на ней когда-то спал Пушкин или… Цветаева? — старье ведь! — и стала перебирать в памяти остальных гостей.

Тамара криво усмехнулась: судя по всему, им с Динкой скучать в Питере не придется. Полный дом народу! Никак не ожидала.